Между 1900 и 1917, Россию захлестнула беспрецедентная волна террора.

Несколько разных партий, исповедующих несовместимые идеологии, соревновались (и сотрудничали) между собой в организации хаоса. С 1905 по 1907 год были убиты или ранены около 4500 государственных служащих и примерно столько же частных лиц. С 1908 по 1910 власти зарегистрировали 19 957 террористических актов и экспроприаций, в каковое число, без сомнения, не вошли многие случаи из наиболее удаленных областей. Как отмечает выдающийся исследователь русского терроризма Анна Гейфман, «грабежи, вымогательства и убийства стали более обычными событиями, чем дорожные аварии».

Каждый носящий униформу был кандидатом на пулю в голову или серную кислоту в лицо. Сельские поместья горели («деревенская иллюминация»), предприятия подвергались рэкету или взрывались. Бомбы бросались в случайные цели – железнодорожные вагоны, рестораны и театры. Не испытывая никаких сожалений об убитых или искалеченных случайных прохожих, террористы старались уничтожить как можно больше людей – и потому, что считали своих жертв «буржуями», и потому, что убийства помогали им сломать старый порядок. Одна группа анархо-коммунистов швырнула бомбу, начиненную гвоздями, в кафе с двумя сотнями посетителей только для того, чтобы «посмотреть, как эти вонючие буржуи будут корчиться в агонии».

Вместо того, чтобы «маятник качнулся обратно» - метафора неизбежности, которой люди оправдывают свое бездействие – убийства росли и ширились, как в числе, так и в степени жестокости. Как объясняет Гейфман, «необходимость причинять боль превратилась из противоестественной иррациональной страсти, свойственной только неуравновешенным лицам, в формально вербализованную обязанность каждого идейного революционера». Одна из групп бросала «предателей» в чан с кипятком. Другие были более изобретательны. Особенно ценились женщины-палачи.

(читать дальше Свернуть )
Как ответило просвещенное либеральное общество на эту волну терроризма? Какова была позиция Конституционно-демократической партии (кадетов) и ее думских депутатов? Хотя кадеты защищали демократические, конституционные процедуры и сами не участвовали в терактах, они помогали террористам всеми возможными способами. Кадеты собирали для террористов деньги, предоставляли свои дома для убежища и призывали к всеобщей амнистии арестованных террористов, которые при этом открыто собирались продолжать эту резню. Член центрального комитета кадетской партии Н.Н.Щепкин заявлял, что партия считает террористов не преступниками, а святыми и мучениками. Официальная газета кадетов «Вестник партии народной свободы» никогда не публиковала статей, осуждающих политические убийства. Лидер партии Павел Милюков заявлял, что «теперь все средства оправданы… и все средства должны быть испробованы». Еще один вождь либералов в Думе, Иван Петрункевич, когда его попросили осудить терроризм, дал знаменитый ответ: «Осудить террор? Это стало бы моральной смертью партии!»

Не только юристы, учителя, врачи или инженеры, но и промышленники и банкиры снабжали террористов деньгами. Это было знаком прогрессивных взглядов и хороших манер. Приписываемая Ленину цитата: «если мы захотим повесить капиталистов, они продадут нам веревку» - в более точном виде должна звучать так: «они купят нам веревку и наймут нас, чтобы мы их на ней повесили». В точном соответствии с этими словами, когда большевики пришли к власти, их карательный орган, ЧК, «ликвидировал» членов всех оппозиционных партий, начиная с кадетов. Почему либералы и предприниматели не понимали, что так и будет?

Этот вопрос давно беспокоит многих исследователей революционных движений. Революции никогда не удаются без поддержки обеспеченных, либеральных, образованных слоев общества. При этом революционеры редко скрывают, что в случае успеха они отнимут у всех имущество, подавят все несогласные с ними мнения и уничтожат вражеский класс. Ленин вовсе не был единственным кровожадным русским радикалом. В 1907 Иван Павлов – не ученый-нобелеат, а один из самых ярких теоретиков особо кровавой группы «максималистов» – опубликовал свою «Очистку человечества», где он делил всех людей на две «этические расы». Согласно его идеям, эксплуататоры (определенные весьма смутно и широко) принадлежат к расе, «стоящей в моральном отношении ниже, чем наши животные предки», все они должны быть уничтожены, от мала до велика, морально более высокой расой, лучшими представителями которой и являются террористы. Достаточно широко известная, эта программа не вызвала никаких возражений среди максималистов или даже других, более умеренных социалистов. Еще один видный максималист, М.А.Энгельгардт, убеждал в необходимости красного террора, в ходе которого должны быть убиты по меньшей мере двенадцать миллионов человек. Словно бы предвосхищая красных кхмеров, еще одна группа анархистов для установления равенства предлагала убить всех образованных людей.

При этом либералы отказывались воспользоваться своим положением в Думе для приведения конституционализма в действие. Они не участвовали в выработке госбюджета, а всю свою энергию направили на дискредитацию правительства и защиту террористов. Даже когда Петр Столыпин, самый выдающийся из всех премьер-министров Николая II, предложил полностью выполнить всю программу кадетов, они отказались сотрудничать с ним. Очевидно, исповедуемые ими идеи были менее важны, чем их эмоциональная поддержка радикализма любого сорта.

В одной характерной сцене герой романа Солженицына «Ноябрь 1916» полковник Воротынцев оказывается на собрании, состоящем преимущественно из приверженцев партии кадетов, где все повторяют одни и те же прогрессивные благочестивые догмы. Скоро он замечает, что «каждый из них наперед знал, что скажут другие, но для них было обязательным снова и снова выслушивать то, что все они сообща знали. Они все были в высшей степени уверены, что они правы, но несмотря на это нуждались в таком обмене для укрепления этой уверенности». К его собственному удивлению, Воротынцев, как зачарованный, обнаруживает, что он присоединяется к этой компании. Ему требуется усилие, чтобы напомнить себе, что всё, что говорят эти прогрессивные люди о «народе», которого они вовсе не знают, противоречит всему, что он узнал из своего опыта общения с сотнями простых солдат. Когда Воротынцев позволяет себе высказать слегка расходящееся с общими идеями наблюдение, «всего лишь… какую-то мелочь… они все насторожились. Они внезапно замолчали, при том что до этого говорили все одновременно, и это их молчание было обращено на полковника». Он сдался и, как под гипнозом, стал повторять прогрессивные догмы за остальными.


Что это за странный политический гипноз? Воротынцев отступает и помалкивает, «не потому что он чувствовал, что неправ, а из-за страха сказать что-нибудь реакционное» - слово, которое Солженицын выделяет курсивом, чтобы показать, что в других культурах и в другие эпохи ту же самую роль может играть другой жупел. Солдаты, смелые под огнем, съеживаются перед лицом прогрессивного мнения. Долгое время Воротынцев не может заставить себя высказать контраргументы, «и он презирал себя за это… Это было как заразная болезнь – если ты подошел близко, защиты нет». В конце концов Воротынцев находит в себе силы к сопротивлению. Вскоре он обсуждает эту встречу с профессором Андозерской, которая рассказывает, что она, как и многие университетские профессора в наши дни, «должна тщательно выбирать каждое слово»

«В русском образованном обществе… вовсе не любые взгляды можно выражать. Целая школа мысли… под моральным запретом, не только на лекциях, но и в личных беседах. И чем «свободнее» компания, тем строже этот запрет»

Один из известных кадетов, Петр Струве, все-таки порвал с этим «свободным» мнением. Он указывал на абсурдность либеральной нетерпимости и самоубийственное безумие тех, кто поддерживает кровавых революционеров. После прихода к власти большевиков он проклинал либералов за те катастрофические последствия, которые они могли бы предотвратить.

Струве не был совсем одинок в своих попытках предостеречь образованное общество. В 1909 он присоединился к шести другим мыслителям, и они основали альманах «Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции». Кроме Александра Изгоева, еще одного видного кадета, в коллектив входили Николай Бердяев, Сергей Булгаков и Семен Франк, которым предстоит преобразовать русское православное богословие, ученый-правовед Богдан Кистяковский и литературный критик Михаил Гершензон, который и издавал альманах. Один из важнейших документов русской мысли, «Вехи» являются необходимым чтением для всех, кто изучает образ мысли интеллигенции.

«Вехи» вызвали беспрецедентный скандал. В течение примерно года вышло пять выпусков, и пятый включал в себя приложение со списком более чем из двухсот книг и статей с отзывами (по большей части разносными) на них. Если целью авторов альманаха было начать разумный диалог, призвать к интеллектуальной толерантности и освободить либеральные идеи от автоматического радикализма, то они потерпели сокрушительное фиаско. Большинство кадетов открестились от книги, а партийный лидер Милюков устроил тур по стране с ее критикой за предательство святых традиций русской интеллигенции. Непростительным грехом сборника была, как объяснял Франк, «критика основной священной догмы радикальной интеллигенции – «мистики» революции. Это было сочтено дерзким и непереносимым предательством священного «ветхого завета» русской интеллигенции, предательством традиции, идущей от пророков и святых русской общественной мысли – Белинского, Грановского, Чернышевского, Писарева»

Чтобы перейти к содержанию книги, следует сначала рассмотреть, как авторы используют слова «интеллигенция» и «интеллигент» (представитель «интеллигенции»). «Интеллигенция» - это слово российского происхождения, где оно вошло в оборот примерно в 1860-х. В его точном, строгом смысле оно значит нечто совершенно отличное от его английского эквивалента. Для того, чтобы быть интеллигентом, вовсе не достаточно (или даже не обязательно) быть хорошо образованным. И если под «интеллектуалом» понимают любознательного человека со склонностью к рефлексии, то интеллигент – нечто почти противоположное.

Три главных черты характеризуют классического интеллигента. Во-первых, интеллигент осознает себя прежде всего как интеллигент, и только потом как представитель какого-то класса, профессии, этнической группы или иной социальной категории. Никто не считает, к примеру, Толстого интеллигентом, отчасти потому что он использует свой графский титул.

Независимо от того, состоятелен ли интеллигент, или, как Ленин, ведет жизнь профессионального революционера, живя на деньги партии, он должен работать, но дело чести для него – не воспринимать свою профессию всерьез. Как отмечает Изгоев, «Средний, рядовой интеллигент обычно не знает своей работы и не любит ее. Он плохой учитель, плохой инженер… Он считает свою профессию… побочной деятельностью, не заслуживающей внимания. Если он проявляет энтузиазм насчет своей профессии… он может ожидать самого едкого сарказма со стороны друзей».

В крайнем выражении интеллигент следовал предписаниям «Катехизиса революционера» Сергея Нечаева и «обрывал все связи с гражданским порядком», отрекался от семьи и даже от собственного имени. Конечно, так делали немногие, так же как немногие средневековые христиане уходили в монастыри, но заветы Нечаева оставались идеалом – идеалом того, что Франк назвал «монахом-революционером».

Авторы «Вех» упоминают вторую характерную черту интеллигентов: их приверженность особой манере поведения, включая стиль одежды, гигиену (довольно скудную), прически (знаменитые «стриженые барышни-нигилистки»), предписанные и запрещенные выражения, и набор сексуальных практик, которые авторы вех описывают как пуританскую распущенность (разврат практиковался в качестве ритуала), подпитанную «нигилистическим морализмом». Как замечает Франк, интеллигенция составляет «особый маленький мирок со своими собственными очень строгими и жесткими традициями, собственным этикетом, обычаями и привычками… Нигде в России нет такой… четкой и строгой регламентации жизни, таких категорических суждений о людях и событиях, такой верности корпоративному духу, как в этом всероссийском духовном монастыре – русской интеллигенции».

Существуют рассказы об аристократах, берущих уроки правильных плохих манер. Кукушкина и Ситников в «Отцах и детях» Тургенева и Лебезятников в «Преступлении и наказании» Достоевского – это, конечно, карикатуры, но не вполне.

Наиболее важная и самая большая проблема – это интеллигентский способ мыслить. Интеллигент ставил свою подпись под набором верований, которые считались полностью надежными, научно доказанными и абсолютно обязательными для любого нравственного человека. Суровый интеллигент должен был подписаться на какую-нибудь идеологию – народническую, марксистскую или анархистскую – целью которой было полное разрушение существующих порядков и замена их на утопию, которая в одно мгновение уничтожит все болезни человечества. Эти настроения часто описывались как хилиастические (или апокалиптические), и, как отмечали, не случайно многие из наиболее влиятельных интеллигентов, от Чернышевского до Сталина, были выходцами из духовного сословия или учились в семинариях. Для Струве умонастроения интеллигенции представляли собой жестокую пародию на религию, в которой сохраняются «внешние черты религиозности без ее содержания». Интеллигент не может быть верующим, и это еще одна причина, по которой никто не считал интеллигентом Толстого (не говоря уж о консерваторе Достоевском). Они принимали атеизм на веру, были духовными приверженцами материализма и проповедовали детерминизм. Эти свои убеждения они обосновывали «наукой» - слово, которое они использовали не для обозначения объективного процесса исследований, основанного на опыте и доказательствах, а – и здесь композиция становится совсем уж закольцованной – на метафизике материализма и детерминизма.

Что еще хуже, интеллигентская «наука» вызывала убеждение, что мир движется слепой, бесцельной силой и, ведомый провидением, обречен на прогресс в человеческих делах и на достижение морального совершенства. (Как говорят сегодня, дуга истории склоняется к справеливости, the arc of history bends toward justice). Бердяев цитировал «силлогизм инртеллигенции» в парафразе теолога Владимира Соловьева: «Человек произошел от обезьяны. Поэтому любите друг друга». В том же духе Булгаков отмечает, что «интеллигенция утверждает, что личность – это целиком продукт среды, и в то же время велит улучшать свою среду – так Мюнгхаузен вытащил себя из болота за волосы».

Если и была одна «философема» (термин Струве), разделяемая всеми интеллигентами, так это то, что все вопросы должны оцениваться политически. Таким образом, научная теория может быть дискредитирована не на основании логики или доказательств, а путем навешивания на нее ярлыка «реакционной» («а чего только мы не называем реакционным!»). Советы в то или иное время запрещали генетику, теорию относительности, квантовую теорию – не на основании критериев соответствующих дисциплин, а потому что сочли их несовместимыми с «диалектическим материализмом».

В рамках подобной политизации презиралась благотворительность как «измена всему человечеству и его спасению ради блага горстки личностей». Во время голода 1891-92, когда Толстой и Чехов старались помочь голодающим, Ленин отстаивал припрятывание еды, чтобы приблизить революцию («чем хуже, тем лучше».)

Авторы «Вех» согласны, что политические реформы должны сопровождаться индивидуальным самосовершенствованием. Общество не может быть лучше, чем люди, его составляющие, так что интеллигенция должна культивировать в себе качества, презираемые ею у буржуазии: ответственность, честность, хорошие манеры, терпимость к другим взглядам, определенный самоконтроль, необходимый для самосовершенствования. Наперекор интеллигентским предубеждениям, они рекомендовали религиозное сознание как наилучший путь к более высокой нравственности.

Интеллигентская этика ужасала эссеистов «Вех». Если всё – политическое, то тогда самые жестокие средства не только разрешены, но обязательны. Более того, та самая тактика, которую обличают революционеры, становится приемлемой, когда ее используют сами революционеры. Аргумент, который естественным образом приходит на ум либерально настроенным людям – что если ботинок был на другой ноге? – отвергается в принципе. Для интеллигента другой ноги не существует.

В солженицынском «Августе 1914», когда молодая Вероника критикует революционеров за то, что они делают то, что ранее осуждали, ее интеллигентные тети в шоке. «Как может бесчувственная девчонка приравнивать угнетателей народа к его освободителям, разговаривая так, как будто у них одинаковые моральные права!.. Пусть он [интеллигент] убивает… Партия берет всю вину на себя, так что террор более не убийство, а экспроприация – не грабеж».
Такой образ мыслей дает «великое удобство», говорит Гершензон, потому что «снимает с человека всякую моральную ответственность». Спустя почти 10 лет после «Вех» философ Михаил Бакунин назовет такое оправдание «поддельным алиби» и будет настаивать: «Алиби нет».

Интеллигенция представляет собой одну русскую интеллектуальную традицию, великие писатели – другую. «Примечательно, - пишет Струве, - насколько наша национальная литература остается уделом, который интеллигенция не может захватить». Знаменито высказывание Гершензона о том, что в России «сила художественного гения почти безошибочно измеряется степенью его ненависти к интеллигенции». Великого вклада России в мировую культуру – литературная традиция Толстого, Тургенева, Достоевского, Чехова – не могло бы быть, если бы эти авторы писали по политическим лекалам. С другой стороны, русский «роман идей» критически исследовал все черты интеллигенции – простоту человеческой психологии, легкость деления людей на хороших и плохих, уверенность в том, что смысл жизни уже известен, сведение этики к политике – и показывал, насколько эта идеология ошибочна и опасна.

Интеллигенты любили других писателей, таких как Чернышевский, которые были пионерами того направления, которое в Советском Союзе станет «социалистическим реализмом». Когда интеллигенция получила власть в 1917, великая литературная традиция продолжилась в виде написанного в стол, опубликованного за границей, ходившего в самиздате. Солженицын, Василий Гроссман, Борис Пастернак, Михаил Булгаков и Светлана Алексиевич осознано продолжали великую традицию противостояния русских классиков.

Некоторые талантливые писатели, такие как Михаил Салтыков-Щедрин, пытались усидеть на двух стульях – или, как замечал Струве, они носили интеллигентскую «униформу». Они нашли творческие способы защищать предписанные идеи, как пытались это сделать десятилетиями позже некоторые талантливые советские писатели. В противоположность им «Толстой и Достоевский сняли эту униформу и выбросили ее».

Большинство либералов наряжались в эту униформу с гордость. Эта трагедия практически гарантировала будущий захват власти интеллигенцией и ужасный режим, последовавший за этим. Для авторов «Вех» приверженность либералов к нелиберальным движениям вытекала из психологического комплекса конформизма.

Хотя либералы и осознавали свое отличие от радикалов, большинство из них выступало подражателями интеллигенции, не желающими признаваться даже себе, что их ценности фундаментально иные. Воспитанные окружающим обществом так, чтобы считать всё консервативное предосудительным – и более того, социально бестактным – они исхитрялись находить оправдание радикальной нетерпимости и насилию как чему-то вынужденному, оправданному и благородному. Они были вынуждены, потому что фундаментальная эмоциональная посылка либерализма – враждебность к этим невежественным, узколобым, морально развращенным правым – почти всегда оказывалась более настоятельной, чем провозглашаемые интеллектуальные принципы.

«Бросая украдкой постоянные косые взгляды на то, кому и что нравится», замечал Булгаков эти либералы демонстрировали то, «как развивается моральная трусость, если любовь к истине и интеллектуальная смелость угашены». Находящиеся в плену общественного мнения, они подписывали петиции, с которыми были не согласны и оправдывали акты чудовищного насилия, всегда соблюдая правило: лучше пройти с людьми милю влево от меня, чем ассоциироваться с кем-то, кто на дюйм правее меня. Образованные люди понимали, что невозможно упразднить полицию, как того требуют анархисты, и что социализм не сможет моментально вылечить все социальные язвы, но они убеждали себя, что прогрессивные взгляды должны быть верными:
«Разве можно сомневаться в их правильности, если они приняты всеми прогрессивными умами?.. Только люди исключительно сильные духом могли сопротивляться гипнозу общей веры… Толстой сопротивлялся, Достоевский тоже, но средний человек, даже если и не верил, никогда не осмеливался признаться в этом».

Авторы «Вех» стремились менять Россию так, чтобы в ней, как в Англии, были образованные люди, но не было интеллигенции. Они предостерегали, как Достоевский в «Бесах», что пока образованный класс продолжает уподобляться интеллигенции в русском смысле этого слова, он движется к тому, что мы сейчас называем тоталитаризмом – пока не найдет в себе силы сопротивляться этому.

Иногда можно услышать, что «маятник качнулся в другую сторону». Но откуда вы знаете, что вообще есть какой-то маятник, и что это, так сказать, не снежный ком на склоне? Не очень мудро успокаивать себя метафорами. Если партия хочет распространять свою власть настолько широко, насколько сможет, это будет продолжаться до тех пор, пока не встретит достаточно сильного противодействия. Во время Французской революции террор был остановлен Термидором. Но в России Сталин объявил об «усилении классовой борьбы» уже после Революции, что привело к бессчетны ареста, казням и заключениям в Гулаг. То, что не встречает сопротивления, не остановится.

Gary Saul Morson is Lawrence B. Dumas Professor of the Arts and Humanities at Northwestern University. messala.livejournal.com/650229.html