С начала XVII века, когда новая ставка сёгуна династии Токугава была перенесена в Эдо, городок стал стремительно застраиваться, для чего потребовались десятки тысяч молодых мужчин-строителей и работников городской инфраструктуры. Многие тысячи потребовались для обслуживания двора диктатора и прочей военной верхушки. читать дальшеДополнительным фактором послужил закон санкин ко-тай (参覲交替 – поочередное прибытие на службу), согласно которому каждый удельный князь даймё (а всего их было около 250–260) должен был периодически по году проживать со своими приближенными и слугами (числом в несколько сотен, а то и тысяч) не в своем родовом владении, а в Эдо. Так сёгуны Токугава боролись (и весьма успешно) с местным сепаратизмом и возможными восстаниями. Женщины из этих феодальных семей, как правило, оставались дома, когда мужья уезжали на год в Эдо. Иногда в этой восточной столице соотношение мужчин и женщин достигало пропорции 10:1. Соответственно, в Эдо вслед за одинокими молодыми мужчинами немедленно потянулись содержатели и содержательницы борделей со своим товаром, а также инициативные девушки из окрестных деревень. В начальный период существования квартала платной любви существовал и еще один достаточно нетипичный источник его формирования. Проституцией были вынуждены заниматься многие молодые вдовы и дочери из аристократических и самурайских семей, оказавшиеся без своих мужчин, владений и средств, сгинувших в результате истребительных междоусобных войн начала XVII века. Этот контингент был рафинирован, прекрасно образован и воспитан, что имело для их клиентов едва ли не большую притягательность, чем собственно плотские утехи. Общество таких женщин стоило разорительно дорого. Впоследствии, когда за пару поколений этот ресурс барышень из благородных был исчерпан, содержатели веселых домов стали воспитывать в сходном духе свежие кадры низкого рождения. Девушкам вменялось в обязанность владеть кистью, чтобы писать каллиграфию и картины, уметь слагать стихи и помнить сотни, если не тысячи классических стихотворений, знать искусство чайной церемонии, разбираться в курениях благовоний, танцевать и, разумеется, уметь развлекать гостя изящной беседой и тонким обхождением. Так повелось в результате, что дома свиданий в Японии стали не столько местом незамысловатого удовлетворения физиологических потребностей, сколько средоточием эротически сдобренного, но в целом не столь сексуального, сколь эстетически окрашенного изысканного препровождения досуга. Кварталы удовольствий были центром притяжения ведущих художественных сил культуры “быстротекучего мира” и важнейшим центром творческой активности, а также источником вдохновения для множества художников; некоторые из них просто жили внутри квартала. Например, такое рассказывали об Утамаро, а другая легенда утверждает, что он и родился в веселом квартале, где его отец был содержателем чайного домика. В своем интересе к жрицам платной любви японские художники, может быть, наиболее характерны и последовательны, но отнюдь не исключительны: во все времена, начиная с Золотого века Афин, художники тяготели к просвещенным гетерам, а в Новое время – и к заурядным бордельным дивам (сразу вспоминается большой любитель японцев Тулуз-Лотрек). В XVII–XVIII веках среди содержателей борделей было много образованных любителей искусства. В списке таких хозяев 1670 года, содержащем 21 имя, большинство известны как знатоки поэзии, чайной церемонии, воинских искусств. К образованным куртизанкам высшего разряда они относились почти как к равным деловым партнерам и вместе занимались писанием и разбором стихов. И тех и других уважали в обществе. Как писала Сесилия Сэгава Сигл, “в обществе эпохи Эдо, где проституция рассматривалась не более антиморальной, чем предложение стакана воды жаждущему мужчине, и работодатель, и работницы равно принимали такой порядок”. Говоря о квартале удовольствий, мы имеем в виду прежде всего квартал Ёсивара – синоним культуры укиё и предмет едва ли не половины гравюр укиё-э. Он был впервые устроен в Эдо в 1617 году, когда городские власти удовлетворили прошение представителя профсоюза содержателей публичных домов самурая Сёдзи Дзинъэмона о выделении для их бизнеса особой огороженной территории. Прецедент разрешенного правительством квартала любви уже существовал в Киото с последних лет XVI века, а его устройство было скопировано с соответствующих институций Китая времен династии Мин. Из Китая же, кстати, было позаимствовано и слово, обозначающее публичные дома и появляющееся во многих названиях гравюр с красавицами. Это слово, сэйро̄ (от кит. цинлоу 青楼), означает буквально “зеленые дома” (или “голубоватые башни” – цвет, обозначаемый иероглифом сэй/аой, более всего соответствует цвету далекого леса на горизонте). Выражение “цинлоу” было известно в Китае с раннего Средневековья, оно встречается в стихах танских поэтов Ли Бо, Ду Му и др. Изначально так обозначались дома (или высокие башни) в богатой усадьбе, в коих жили жены и наложницы хозяина. Потом слово было перенесено на публичные дома и заимствовано, как то было и со всем прочим китайским, их молодым переимчивым соседом. Заметим попутно, что в каталоге коллекции Китаева, о котором дальше будет много сказано, названия серий гравюр и отдельных листов, включающие слово “сэйро̄”, переводятся как “зеленые дома” – в отличие от, возможно, более привычного “дома красных фонарей”, или “веселые дома”. Итак, с 1617 года лицензированный властями огороженный квартал располагался на территории примерно в 5,5 га в самом центре недалеко от Эдоского замка, резиденции сёгунов. Через сорок лет городское начальство решило его перенести подальше от центра – и это решение было немедленно “поддержано” грандиозным пожаром Мэйрэки 1657 года, во время которого большая часть Эдо выгорела дотла, а число жертв (сгоревших и утонувших) составило 108 тысяч человек. Новый квартал был разбит на площади в 7,2 га в районе Асакуса в северной части города уже через восемь месяцев после пожара. Он стал называться Новая Ёсивара (что отражено в названии многих гравюр Масанобу и др.), но через какое-то время слово “новая” было отброшено. Ёсивара была огорожена стенами и отделена широким рвом от города. В нее вели единственные ворота – Омон, устроенные в северной части. От ворот начинался центральный бульвар Накано-тё, пересекавшийся параллельными улицами. В юго-восточном углу находился храм Куросукэ Инари (Лисьего бога), который считался покровителем проституток. (В разные времена в пределах Ёсивары было четыре храма, обслуживавших духовные запросы обитательниц этого квартала.) Справа от входа в квартале Эдо-тё располагались самые престижные заведения. За ним был квартал Агэя-тё с домами свиданий агэя 揚屋. Поскольку агэя часто путают с чайными домиками (тяя 茶屋), а последние – с местом, где пьют чай, об этом феномене следует сказать несколько слов. Агэя были местом предварительных свиданий: туда посетитель приходил договариваться, знакомиться с девушкой, проводить с ней какое-то время за беседой, сакэ- и чаепитием; только после этого можно было отправляться с ней непосредственно в сэйро̄. В этих же домах проходили денежные расчеты и велись счета клиентов: куртизанкам высокого разряда почиталось неприличным дотрагиваться до денег. А чайные домики первоначально были заведениями за пределами лицензированного квартала, где поили чаем и “угощали” официантками. Другим популярным местом незарегистрированной проституции были городские бани, прославленные и в гравюре, и в литературе; см., например, истории Сикитэя Самба “Укиёбуро” (1809–1813). Владельцы официальных публичных домов боролись с пиратскими конкурентами еще энергичнее, чем власти, и регулярно наводили на них полицию. Чайные домики закрывали, девушек высылали на родину в деревню или переводили в Ёсивару, где они должны были работать бесплатно три года; в итоге же, поскольку сразу после облав новые чайные домики открывались в новых местах, было решено перенести в Ёсивару их все. Там они неожиданно для владельцев и секс-персонала старых заведений стали пользоваться таким успехом у клиентов, что затмили собой старые агэя и перехватили их функции. Первоначально, в конце XVII века, их было восемнадцать, и располагались они в Агэя-тё, но с началом нового века чайные домики перекочевали на главный бульвар и размножились необычайно. Особо миловидные и умелые девушки пользовались общенародной славой и были воспеты тонкой кистью Харунобу. Вместе со старыми агэя исчезли к 1760 годам и два высших класса куртизанок старой школы, опиравшихся еще на старые аристократические традиции публичных домов императорского Киото, – таю̄ и ко̄си 格子. Носительницы этих рангов отличались не только редкостной красотой и многочисленными талантами, но и нередко дурным характером. Они имели право отвергнуть не понравившегося им нового гостя, отказавшись выпить с ним чашку сакэ в агэя. В случае принятия клиента он мог рассчитывать на постельные утехи не ранее третьего свидания. Общение с таю̄ было церемониально запротоколированным, и, хоть то и грело тщеславие худородных нуворишей, это раньше или позже, а иногда совершенно стремительно разоряло их. Истории того времени изобилуют печальными сагами о растратившемся купце или приказчике, забравшемся в хозяйскую кассу и вынужденном бежать и стать благородным (или не очень) разбойником. Еще до побега несчастный любовник в дополнение к неподъемной плате за удовольствие был окутан множеством ограничений: например, он не имел права ходить к другим куртизанкам; такие парные отношения назывались “интимная дружба” 馴染 (надзими – букв. “свое [т. е. хорошо знакомое] пятно&rdquo. Если же такой постоянный клиент решался пойти к другой красавице, то, будучи пойман, должен был заплатить большой штраф и ублажать надутую возлюбленную (для чего его могли обрядить в кимоно девочки-прислужницы и отрезать мужскую гордость – косичку с макушки). Неудивительно, что куртизанок высших разрядов называли “разрушительницами крепостей” (кэйсэй 傾城) – в память о чрезмерном увлечении одного китайского императора своей наложницей, в результате чего его царство было разрушено, В итоге пользование услугами таю̄ и ко̄си сошло на нет, особенно когда в массовом порядке появились более дешевые и покладистые девушки из чайных домиков. По аналогии с их номинальным ремеслом их называли сантя 散茶 – вид зеленого чая. К середине XVIII века появилась новая разработанная номенклатура. Девушек высшего разряда стали называть ёбидаси 呼出し (“только по предварительной записи&rdquo. В издававшихся два раза в год каталогах-сайкэн 細見 обитательниц Зеленых домов Ёсивары эти куртизанки обозначались особым значком – двойной горой с точкой внизу. Ступенькой ниже шли дзасикимоти – “держательницы гостиной”, т. е. высокопоставленные проститутки, имевшие в своем распоряжении две комнаты. Они обозначались в каталогах двойной горой без точки. Еще ниже шли хэямоти 部屋持 – “держательницы комнаты”, т. е. спальни, где проходила и светская часть их жизни, и постельная (один пик в каталогах). Обычно ёбидаси имели в услужении двух маленьких (до десяти лет) девочек камуро 禿 и одну-двух синдзо̄ – молоденьких девушек до шестнадцати лет. Всех этих девушек часто изображали Киёнага, Утамаро, Эйдзан и прочие. В отличие от прочих разрядов ёбидаси не должны были сидеть на зарешеченных верандах, показывая себя потенциальным клиентам. Ёбидаси выходили поджидать гостя в чайные домики, устраивая пышное шествие в окружении камуро и синдзо̄. Часто в антураж входил еще и мужчина-прислужник, который, независимо от возраста, назывался вакамоно 若者 (“молодой человек” или просто “малый&rdquo. Вакамоно обычно тащил ящик с принадлежностями куртизанки или нес над ней зонтик... Часто, особенно с середины XIX века, эти группы куртизанок объединяли в один высокий разряд – ойран 花魁. Кроме этих дорогих и высокопоставленных красавиц существовали еще многочисленные группы женщин, которых вряд ли можно назвать куртизанками. Это были в большей или меньшей степени низкопробные проститутки, но их низкий статус не был помехой для художников, любивших изображать в сериях разные типы жриц любви, носивших к тому же выразительные наименования (кири 切り – “на недолго”; каси 川岸 – “работающая на берегу”, т. е. на пленэре, и изображавшаяся обычно со свернутым в рулон матрасом; цудзикими 辻君 – “особа с перекрестка”: ее также изображали с подстилкой под мышкой; сироку 四六 – “четыре-шесть”, т. е. берущая 400 медных монет ночью и 600 днем; тэппо̄ 鉄砲 – “пистолет”, т. е. та, с кем связываться было небезопасно, и т. д.). Обычно эти девушки изображались с кокетливо зажатым в зубах уголком платочка, что на самом деле было условным приемом намекнуть на страстную натуру – настолько страстную, что, дабы сдерживать крики и стоны (сдерживать от скромности, разумеется), ей приходилось кусать платок. За пазухой такие девушки обычно держали рулон бумажных салфеток, чтобы быстро вытереть что придется. Это одна из постоянных иконографических черт, позволяющих опознать на картинке проститутку невысокого ранга. По сведениям на конец XVIII века, в Ёсиваре было около трех тысяч проституток, а вместе с будущими (камуро и синдзо̄) и бывшими (которые часто работали бандершами – яритэ 遣手) и прочим обслуживающим персоналом, включая издателей и художников, число обитателей Ёсивары превышало 10 тысяч. Это был настоящий город в городе со своими обычаями, сленгом и искусством. ...На рубеже XIX века резкий всплеск ориентализма среди романтиков был навеян наполеоновскими походами, более всего Египетской кампанией, подъемом и падением Империи и исчерпанностью классицизма. На это накладывается и глубокая разочарованность положением в Европе после Венского конгресса (а в России – после 1825 года), и особая характерная черта романтиков, прежде всего французских, как поколения. ...Ко времени смерти последнего романтика Делакруа и публикации эссе “Художник современной жизни” Бодлера (1863) первые японские образы небывало изогнутых, утонченно-воздушных женских фигур стали появляться в Париже – это были японские образы красавиц из Зеленых домов. Вскоре в Европе появились и первые красавицы: японское правительство прислало на Всемирную парижскую выставку 1867 года трех гейш, которые произвели фурор. Не случайно излюбленными сюжетами для первых коллекционеров стали изображения куртизанок и актеров кабуки, в которых мужчин, исполнявших женские роли (оннагата), было практически невозможно отличить от женщин. Начиная с импрессионистов (и особенно с пришествием ар-нуво) художники апроприировали японские позы, пластику и плоскостность – то, что осталось для романтиков лишь недоступными для запечатлевания клубами дыма. Вскоре после выставки, в конце 1867 года, было организовано “тайное общество” японистов Жинглар (Société du Jing-lar), члены которого расхаживали в кимоно и попивали сакэ; в их числе Теофиль Готье и некоторые другие старые члены Клуба гашишистов, сменившие бурнусы на хаори. Из книги Евгения Штейнера "В пучине бренного мира. Японское искусство и его коллекционер Сергей Китаев"